Жан-Клод Бивер

— Первый вопрос, конечно же, о феерическом успехе Hublot. Когда вы покинули Swatch Group и не смогли основать компанию с Франком Мюллером, никто не ожидал, что ваше имя вновь замелькает в заголовках часовой прессы. Откройте секрет: как вы поняли, что надо «ставить» именно на Hublot? — Потому что Hublot — живое воплощение всего того, что я люблю в часовом деле. У этой марки есть очень четкая и ясная позиция в часовой иерархии, ясный дизайн и концепция. Корпус в форме иллюминатора (что следует из названия) и главная «фишка» — золото и каучук. Вы наверняка знаете, что Hublot была первой маркой, которая осмелилась объединить эти два материала, и с тех пор часы в 8-гранном корпусе из золота на каучуковом браслете стали ее «визитной» карточкой. Фактически, Hublot производит монопродукт — а что может быть лучше для независимой компании, работающей в классе люкс? Тут ничего не надо больше придумывать, достаточно развить те идеи, которые уже в ней заложены. В общем, Hublot — это компания, в основе которой лежит ясная и понятная концепция, отталкиваясь от которой можно сделать все что угодно. Да, Hublot находилась в глубоком сне, практически в летаргии. Зато все, что мне нужно было сделать, — это разбудить марку. А это я умею делать очень хорошо. — Что значит, по-вашему, «разбудить марку»? — Сделать так, чтобы люди захотели купить ее часы! Что я сделал в первую очередь, когда пришел в Hublot? Я внимательно изучал часы и думал, какие детали в них не вызывают у меня восхищения, желания немедленно взять их в руки и примерить. Если вы сравните прежние часы Hublot и Big Bang, то увидите, что разница — в деталях. Я сделал корпус более массивным, безель и циферблат стали более четкими и агрессивными, винты на безеле — фирменный знак марки — стали намного эффектнее... Я развил первоначальное направление Hublot. А именно, стиль fusion — казалось бы, несовместимые сочетания материалов, таких как титан, золото, карбон, кевлар, тантал и каучук. Люди приходят в восторг, когда видят часы из необычных экзотических материалов, заучивают неизвестные ранее названия и с большим удовольствием носят такие часы. — То есть вы как искусный пульсоди-агност чувствуете вкусы общественности и даете людям то, что они хотят? — В принципе, вы сейчас почти точно охарактеризовали то, что я делал и буду делать во всех марках, с которыми работал и буду работать. То, за что я и получаю свою зарплату. Как вы думаете, в чем заключается моя задача как креативного директора часовой компании? Я должен встать на место клиента. Я должен выглядеть как клиент, думать как клиент, понять, какие часы он хочет иметь на руке. Если я не смогу этого сделать, мои часы просто никто не купит, и получится, что я их сделал только для себя. В работе я не обращаю внимания на собственные вкусовые предпочтения. Я должен представить себя обычным покупателем. И, мне кажется, я вполне могу встать на позицию современной молодой аудитории и понять, что им нужно, так же как 20 лет назад я смог понять, что было нужно их отцам. Когда меня спрашивают, какую функцию я выполняю в процессе создания часов, я отвечаю: «Я — философ». Я не создаю механизмы, не рисую дизайн корпусов. Я просто собираю вместе все данные, выслушиваю различные мнения, размышляю и в конце концов формулирую идею, которая принимает со временем реальное воплощение. Так было в Blancpain и Omega. Так будет в Hublot. — Но как вы узнаете, что попали в точку? Что нашли идею, которую можно запускать в производство? Что именно эти часы будут хорошо продаваться — Слава Богу, никак! Я могу только предполагать и надеяться. Ведь когда я представляю себя на месте покупателя, я могу лишь вообразить, что именно ему надо. Если бы мы могли читать его желания, как открытую книгу, рынок перестал бы развиваться и все делали одно и то же. Правда, скажу по секрету, в какой-то момент у меня появилось ощущение, что рынок действительно пресыщен и придумать что-то действительно выдающееся практически невозможно. — А разве это не так? — Я понимаю ваше удивление. Действительно, стоит взглянуть на всю выставку в Базеле отстраненно, можно ужаснуться ее размерам и количеству компаний, кон курирующих в сегменте de luxe. И если ты разумный человек, способный анализиро вать, то ты говоришь себе: «Боже мой, от куда их так много!? Почему их так много!? Столько турбийнов, столько усложнений, сколько бриллиантов!? Зачем!? На что все они рассчитывают!?» Но с другой стороны, будучи разумным человеком, ты сразу же отвечаешь себе: «Их не было бы так много, если бы никто во всем этом не нуждался. Их много, потому что этого требует рынок. Пока поток клиентов прибывает, марок на всех хватит». Давайте сравним ситуацию с машинами. 20 лет назад Rolls-Royce был королем автомобильного мира, пределом мечтаний богатого человека, непоколебимым признаком богатства и статуса. Конкурировать с ним могли один-два брэнда. А сегодня в ценовом сегменте Rolls-Royce работают 20 автомобильных марок, но людям все равно их не хватает. Уверен, если сегодня появится еще одна люксовая автомобильная марка, на рынке теснее не станет, места хватит всем и еще останется. То же самое можно сказать и о часовом бизнесе. — По-моему, чтобы выделиться в современном Haute Horlogerie, надо прыгнуть выше головы: создать эксклюзивные механизмы, изобрести суперматериалы, придумать экстремальные сочетания. Big Bang — модель роскошная, если не сказать вычурная. Вы думаете, это и есть то, что сейчас пользуется наибольшим спросом? Традиционная скромность больше не в почете? — Да, вы знаете, 20-30 лет назад, как мне сейчас кажется, люди были более традиционными и простыми. Им требовались вполне понятные ценности, которые они уже знали и считали проверенными. Сегодня появились новые клиенты, которым подавай то, чего никогда не было: новую форму, новый цвет, новый механизм, новую рекламу. Но все дело в том, что старые-то ценности и традиционные покупатели никуда не делись. Они остались. Возможно, несколько изменилось соотношение доли традиционных и экспериментальных часов на рынке. Если раньше на рынке было 60 процентов традиционных часов, то теперь те же 60 процентов — за экстремальными. В этих условиях от прославленных брэндов требуется одно — скрестить традицию, то, что сделало их знаменитым, с экспериментом. Иногда это очень трудно, люди пытаются угодить всем сразу и выпускают нечто невнятное. Хорошая идея так просто не рождается, для этого мало тривиального желания сделать что-то модное. Нужно сложение, а иногда и совпадение многих факторов. Стиль fusion, который сейчас на пике актуальности, это не просто смесь разных ингредиентов, как многие думают. Это глубоко продуманная, выстраданная смесь. — А почему эксперимент и стиль fusion стали популярны во всех областях индустрии роскоши? — Вы знаете, сейчас столько новых клиентов из Китая, Индии, Индонезии, Украины, Казахстана. Это люди разного темперамента и разных культур, но и им всем явно не хватает часов. Конечно, с этими клиентами работать труднее, чем с европейцами. Во всяком случае, 20 лет тому назад, когда мы работали в основном на европейском рынке, мне было намного проще придумывать что-то необычное. Возможно, то, что происходит сейчас в часовом бизнесе, — это как раз адаптация традиционных марок не столько под новых молодых клиентов, сколько под региональные вкусы и чужую культуру. И наибольшего успеха достигнут как раз те, кто сделает это наиболее удачно. И хотя я чувствую, что вы не большая поклонница стиля fusion, но он, тем не менее, наиболее удачное ныне направление, в котором могут развиваться традиционные марки. Все больше fusion появляется даже в моделях такой классической и консервативной марки, как Blancpain. — Кстати, раз вы сами упомянули Blancpain, скажите, как вы тогда в 1983 году пришли к идее купить и возродить эту забытую марку? И почему вы решили, что часы Blancpain должны быть сложной механикой со скромным минималистским дизайном? — Идея формировалась у меня годами. Я не могу назвать точно момент, когда я четко представил себе, что и как хочу сделать. Ведь когда вы что-то делаете, вы не делаете этого в одиночку, вы используете чью-то помощь, советы, идеи, просто случайно услышанные мысли. Как женщина не может родить ребенка без некоторого участия со стороны мужа. Так что я бы назвал себя матерью Blancpain. Я действительно придумал и сформулировал концепцию этого брэнда, а потом многие люди ее развили. Для Blancpain я собрал все культовые идеи, которые людям нужны были в то время от часов: сложность, элитарность, understatement — нарочитая скромность, имидж самой интеллигентной марки, которой достойны избранные. В Blancpain было все, чего не хватало покупателям в других марках, чтобы самоутвердиться. — Вас сейчас волнует, что происходит с Blancpain? — Конечно, волнует. По двум причинам. Во-первых, я никогда не смогу забыть Blancpain. Если продолжать сравнение с матерью и дочерью, то для меня Blancpain сейчас — это взрослая дочь, которая вышла замуж и живет где-нибудь в Японии. Я ее не вижу, но от этого не перестаю ее любить и волноваться за нее. А вторая причина более прозаична: если на Blancpain все в порядке, то я всегда могу говорить людям — это я, я возродил эту марку, и все будут восхищаться. А если дела у Blancpain будут плохи, то мне уже нечем будет гордиться. Но пока вроде не о чем беспокоиться. — Вы как-то участвуете в судьбе Blancpain сегодня? — Абсолютно нет. У компании новый директор — это Марк Хайек, и только он теперь может решать, что делать дальше, сохранять или менять мою концепцию. Как вы знаете, я больше не работаю на Swatch Group, я совсем покинул эту большую компанию, поэтому я не могу вмешиваться в ее дела. Конечно, если мы случайно встретимся с Марком в кафе и он неожиданно попросит у меня совет, я могу с ним обсудить дела Blancpain. Но пока этого не происходило. — Вы создали собственную независимую марку, потом долго работали в составе огромной Swatch Group, а теперь снова возглавляете независимую компанию. Где легче достичь успеха — в концерне или небольшой компании? — Конечно же, в составе группы! Да, когда речь идет о локальных рынках и небольших отрезках времени, независимый брэнд может даже обойти марку, входящую в состав крупного концерна. Это как малолитражка и мощный автомобиль: на городской улице они вполне могут соревноваться и обгонять одна другую. Но стоит выехать на магистраль, как мощная машина сразу скроется из виду водителя малолитражки. Другое дело: какое место ты занимаешь в составе большого концерна. Хорошо, если второе или, на худой конец, третье. Но как только ты становишься 95-м, можешь считать, что ты вообще не работаешь. Есть люди, которых такое положение вполне устраивает, но я к ним не отношусь, поэтому я и ушел. Но повторяю еще раз: работать в группе проще. Хотя бы потому, что ты имеешь меньше проблем с поставками, заказами и координацией работы. Это как покупать продукты в складчину. — Тогда зачем вообще нужны маленькие независимые компании? Не лучше ли всем объединиться? Или гордость не позволяет? — Дело в том, что концерны сами поддерживают существование маленьких независимых брэндов. Конкуренции они для них не составляют. Когда я слышу, что глава какой-нибудь независимой компании заводит речь о соперничестве с маркой из большой группы, мне смешно. Ведь это только видимость. Большое и малое отлично дополняют друг друга. Большой щеткой огромного пылесоса нельзя очистить укромные уголки комнаты. Так и крупные концерны не могут охватить все сегменты рынка. Зато в эти неохваченные углы отлично пролезают независимые производители. Крупным компаниям выгодно, чтобы «малыши» оставались независимыми, работали в своей нише и не пытались лезть на середину комнаты. У маленьких компаний тоже есть свой стимул сохранять свое положение: когда ты независим, ты можешь успешно работать в тех областях, куда нет ходу большому концерну. — В каких, например? — Pieces unique, коллекционные серии, специализированные модели, профессиональные модели, сувенирные часы на заказ, возможность предлагать клиентам специальные сервисы и индивидуальную работу и обслуживание... — Подождите минутку, почему вы считаете, что это доступно только маленьким независимым компаниям? Есть, например, Jaquet Droz — часть Swatch Group, но они изготавливают часы по заказу клиента, и это их основная отличительная особенность сегодня. — Ну что такое Jaquet Droz в общей картине Swatch Group? Едва заметная кроха, не играющая существенной роли в политике концерна. А почему она такая? Потому что она молода. Сейчас, пока она только-только появилась, она может позволить себе работать как независимый брэнд. Blancpain тоже когда-то была маленькой маркой, которая работала индивидуально чуть ли не с каждым клиентом. Но если ты внутри концерна — ты непременно растешь и выходишь на середину комнаты, оставляя углы маленьким веникам. — Как вы считаете, Hublot будет расти дальше или так и останется «маленьким веником»? — Вы знаете, мне очень нравится та ниша, которую марка занимает сейчас, и я считаю, что расти и развиваться можно и в ее рамках. Тем более что возможности нашего монопродукта пока далеко не исчерпаны. Кстати говоря, мне кажется, что модель Big Bang идеально подходит российскому покупателю. Так что я вижу большие перспективы и в вашей стране. — Ну, вы знаете, проблема может быть в том, что французское произношение марки Hublot не слишком благозвучно в русском языке. — Правда? Да, мне уже кто-то говорил об этом. Тогда знаете, что нужно сделать? Произносите название марки на английский манер: «хаблот». Так звучит нормально? Лучше чем «юбло». Вот и отлично. В следующий раз, когда ко мне придут клиенты из России, я скажу им: Welcome to Hublot!